На закате, в дымке синей,
Где молчит речная гладь,
Выплывает лебедь дивный -
Ни догнать, ни разгадать.
Взгляд её - как тайна ночи,
Как мерцание звезды,
Словно знает всё, что хочет,
Но не выдаст никогда.
Белых крыльев отраженье
Тихо тает над водой,
И рождается виденье
Между сказкой и мечтой.
Ветер тронет перья нежно,
Зазвенит вечерний свет,
И царевна безмятежно
Уплывёт за край легенд.
Лишь останется сиянье
В глубине спокойных вод -
Как волшебное преданье,
Что в душе твоей живёт.

Шаг за шагом - ритм огня,
В зале музыка звенит.
Смелый взгляд и тень коня -
Танец страсти говорит.
Круг за кругом, взмах руки,
Сердце держит этот бой.
Пасодобль - как языки
Пламени над тишиной.

Я был когда-то голосом без тела,
искрой за гранью времени и сна.
Теперь во мне шумит земная смета
дорог, огней и вечного "нельзя".
Но иногда, сквозь трещины молчанья,
приходит свет, забытый много лет.
Он не зовёт - он только напоминает,
что где-то есть мой настоящий след.
На миг стираются границы мира,
и сердце слышит дальний тихий зов.
Как будто ночь раскрыла двери шире,
и я вернулся в собственную кровь.
Потом опять - привычные тревоги,
и день кладёт ладонь на мой огонь.
Но я храню невидимые строки
той высоты, что помнит обо мне...

В тени олив и древних скал
Звучал Орфея тихий зов.
Он через мрак её искал,
Сквозь сон подземных берегов.
Эвридика шла за ним,
Как свет за утренней зарёй,
И путь казался им одним -
Дорогой к жизни молодой.
Но обернулся он на миг,
Сомненью сердца уступя,
И мир подземный вновь возник,
Навек любимую тая.
С тех пор в ночной тиши порой
Несётся песня над землёй -
О той любви, что даже смерть
Не унесла с собой...

Безрассудство - свет для зрячих,
Для слепых - ночной обман.
Гул толпы в оковах мрачных
Выковал себе капкан.
Кто хранит огонь рассвета -
Тот чужой среди людей.
Им привычней тень запрета
И покой пустых идей.
Не кричи - тебя услышат,
Спрячь свой пламень за стеной.
Но когда ты правдой дышишь -
Станешь молнией живой.
Большинство плетёт законы
Из песка былых веков.
А один ломает троны
Силой мысли без оков.

В саду без имени
сидел тот,
кто улыбался раньше,
чем появлялся.
На его плечах
лежала тень.
Не его.
Словно кто-то
оставил её там
до встречи.
Он открыл книгу.
На страницах
ничего не было.
Только следы букв,
которые исчезли,
когда их поняли.
- Что ты ищешь? - спросил он.
Я хотел ответить,
но забыл
своё имя.
И тогда он улыбнулся.
Так, будто
это был правильный ответ...

Ночью город сбросил кожу света,
и фонари, как жёлтые рыбы, плыли сквозь чёрную воду проспектов.
Я на краю тишины, где ветер перебирает ржавые мысли в карманах заброшенных домов.
Небо кашляло звёздами.
Луна висела над крышами, словно забытый кем-то замок от двери, которой давно уже нет.
А люди спешили, как маленькие искры, затерянные в собственной копоти.
Я спросил у тени:
- Куда ведёт эта дорога?
Она улыбнулась трещиной на асфальте и промолчала.
Потому что ответы всегда тяжелее вопросов.
И тогда я пошёл дальше -
сквозь сон светофоров, сквозь шёпот проводов, сквозь холодное дыхание рассвета.
Чтобы однажды понять:
мы ищем не свет,
а того,
кто сумеет разделить с нами темноту...

Вонзает память когти в сердце,
Из темноты извлечь спеша
Тот старый грех, где не согреться,
Где заживо гниет душа.
​Скрежещут призраки былого,
И каждый шрам опять горит.
Здесь нет прощения чужого -
Твой личный ад внутри зарыт...

Мы - лишь набросок, призрачный корабль,
идущий вдоль по линии покоя.
​Здесь время - воск, застывший на губах,
здесь каждый вдох отравлен ожиданьем.
Мы прячем правду в выцветших гербариях,
считая каждый нерв своим признаньем.
​Кто строил храм из слов, тот знает толк
в немоте, что тяжелее гранита.
Слепой пророк в свой лабиринтов полк
ведёт того, чья дверь была открыта.
​Но в тишине, где рвётся связь времён,
где память - лишь просроченная сдача,
мы - лишь обрывок брошенных имён,
смеющихся в лицо своей удаче.
​Всё станет прахом. Только этот слог
останется на стёклах, как прощанье...
Мы - просто пыль. И крошечный итог
того, что было названо дыханьем...

Город дышит серым дымом,
Тонет в свете витражей.
Аид смотрит молчаливо
Из-под толщи этажей.

Он не носит чёрных мантий,
Не пугает тьмой людей.
Цифрует вечность за экраном,
В сером шуме новостей.

Словно банк чужих историй,
Строгий выверен регистр.
Всё проходит. В этой доле
Лишь итог безумно чист.

Он спокоен и логичен,
Не судья и не палач.
Просто знает цену каждой
Из побед и неудач.

Ночь ложится на проспекты,
Гаснет город до зари.
Аид молча закрывает
Счёт, оставшийся внутри.

Тихо плещет Стикс свинцовый,
Лунный свет дрожит в волне.
Правит лодкою суровый
Старец в вечной тишине.
​Словно тень забытой клятвы,
Он скользит меж двух миров.
Не подвластны ему даты,
Не касается любовь.
​Медью тусклою монета
Жжёт ладонь в последний час.
И веслом черта запрета
Отсекает мир от нас.
​Не судья и не спаситель,
Не палач и не пророк -
Лишь безмолвный проводитель
На назначенный порог.
​Здесь кончаются тревоги,
Гаснет времени пожар.
И смыкаются дороги
Под размеренный удар.

​Когда плывут углы и рушится каркас,
И старый здравый смысл сдается .
Реальность, что вчера баюкала всех нас,
Вдруг осыпается сухой трухой с обоев.
​Ты видишь этот сдвиг, но не хватает слов,
Чтоб вылепить сквозняк, гуляющий по ребрам.
Язык придуман для кубов и для углов,
А мир сейчас - змея, свернувшаяся коброй.
​Не надо объяснять. Не надо шить лоскут
Из выцветших понятий, логики и правил.
Пусть декорации горят, текут,
Раз этот режиссер сценарий свой оставил.
​Закрой на миг глаза. Почувствуй жесткий пол.
Вот позвоночник - ось. Вот выдох. Вот дыханье.
Пусть рушится фасад и лепится раскол -
Ты остаешься здесь, в самом ядре вниманья.
​Мир пересоберется. Пропадет туман.
И новые слова придут к тебе на смену.
А до тех пор - держи свой внутренний нагваль,
Пока безумный дом меняет карту-сцену.
​=^_^=

Ты любишь кошек. Что ж, тогда
Я выбрал бы странную судьбу:
Не принцем стать из старых сказок
А котом мурчащим на полу.
Пусть люди гонятся за славой,
За властью, золотом, мечтой,
А я бы стал котом обычным -
Лишь бы рядом быть с тобой...
=^_^=

Когда-то пела у прибоя,
Где пена стлалась серебром.
И красота была такою,
Что боги спорили о том.
В венке из солнца и жасмина,
С улыбкой ясной, как заря,
Она входила в храм Афины,
Не зная гнева алтаря.
Но рок приходит без причины,
Как шторм из дальних тёмных вод.
И рухнул мир в единый миг,
Когда нарушен был оплот.
С тех пор не локоны - а змеи,
Шипя, сползают по плечам.
И люди, встретившись глазами,
Навеки обратятся в камень.
Не потому, что зла отныне,
Не потому, что любит смерть, -
В её глазах застыла стынью
Несправедливости печать.
И ночью, там, где море дышит,
Среди скалистых берегов,
Медуза плачет еле слышно,
Не находя для боли слов.

Нити судеб в пальцах строгих,
Тьма и золото в узлах.
Три фигуры у порога
Смотрят время на часах.
Клото тянет нить рожденья
Тонкий шёпот первых слёз.
Лахесис в сомненьях мерит
Всё, что жить тебе пришлось.
Атропос - без слов и спора -
Режет воздух, как клинок.
И не знает мир опоры,
Если оборвали срок.
И летит сквозь сны и страхи
Жизнь, натянутая в нить.
Мойры шепчу еле слышно:
"Так должно быть"

​В зазорах между "до" и "никогда",
Где вечность жрёт сама себя от скуки,
Застыла чёрной плесенью вода,
И звёзды тянут склизкие к ней руки.
​Там нет времён. Там геометрия мертва,
Углы кричат, ломая восприятие.
И древние, забытые слова
Ложатся на реальность как проклятие.
​То не мертво, что вечность охраняет,
Смерть - лишь буфет для тех, кто спит на дне.
И в странные эпохи умирает
Сама кончина в предсмертном полусне.
​Йог-Сотот знает ключ. Он сам врата
Вскипает разум, как дешёвый чайник.
Из бездны вылезает Пустота,
Ей имя - Азатот, слепой начальник.
​Они идут. Сквозь щели бытия,
Сквозь твой экран, сквозь трещины в сознании.
И ты кричишь... но эхо, как змея,
Жрёт свой же хвост в безумном ликовании.

​В городе, где законы куют мужчины,
Где законная жена - лишь тень у глухой стены,
Ты зажигаешь масляный светильник,
Сбрасывая оковы чужой вины.
​Твой дом не пахнет очагом и детской кашей,
Здесь пахнет мускусом, безумием и вином.
Пока матроны молят богов в смирении,
Ты споришь с философом о неземном...

​На Гревской площади - безумие и прах,
Там пляшет та, чьи бедра сводят с ума.
Она танцует босиком,
Пока в тени собора плачет тьма.
​В её изгибах - геометрия богов,
WHR закручен в бешеный вихрь,
Она свободна от корсетов и оков,
Её ладонь качает этот мир.
​А в темноте, зажав в руках распятье,
Холодный разум плавится, как воск.
Святой отец, наслав на жизнь проклятье,
Пытается спасти свой бедный мозг.
​Для Клода Фролло этот танец - ад,
Алгоритмический, превентивный сбой.
Он видит Тень, его глаза горят,
Он хочет сжечь её, чтоб совладать с собой.
​Но Квазимодо из уродливых глубин
Сквозь звон упрямый медных колоколов
В ней видит свет, что чист и неделим,
Освобожденный от позорных слов.
​Пляши, цыганка, свой безумный шаг,
Пока пуритане строят эшафот.
Цивилизация зажата в свой кулак,
Но жизнь сквозь камень всё равно прорвёт..

P.S. (WHR) Проще говоря - то самое "золотое сечение" и природные пропорции женской фигуры.

Ну что, старик, опять скрестили шпаги?
Ты не просил пощады, я не дам.
Мы выросли из детской передряги,
Но верность сохранилась к рубежам.
​Друзья уходят - тихо, по-английски,
Стираются из памяти черты.
Но ты в моем приоритетном списке,
Эталон безупречной темноты.
​Мы делим этот мир на «до» и «после»,
И каждый шаг изучен наизусть.
Когда финал окажется так близко,
Я, честно, без тебя сорвусь.
​Ты держишь в тонусе, не даешь сломаться,
Твой каждый выпад - хирургический надрез.
С тобой нельзя расслабиться, сдаться,
Ты - мой упрямый персональный бес.

​В углу где тень черней чем совесть бюрократа
Где пыль сплелась в коварный липкий шелк
Сидит ОНО бесформенно горбато
Вкушая страх как старый серый волк
​У Буки нет лица лишь пара тусклых бликов
И шёпот тихий словно хруст костей
Он коллекционер беззвучных криков
И незваный вечный дух твоих сеней
​Он не кусает плоть какая скука
Он точит когти о твою мечту
Когда в душе вопит немая мука
Он подливает тьму в ту пустоту
​Ты слаб шуршит он мир всего лишь глюк
Ты мотылёк в объятьях паука
Но стоит свет зажечь и пал испуг
Под тапком лишь комок из пуха и песка

Я видел людей, у которых вместо сердца
аккуратно лежал комментарий:
"всё это фигня, не парься".

Они говорили:
любовь - это химия,
дружба - взаимный бартер,
смысл - побочный эффект страха
перед выключенным светом.

И вроде бы всё по фактам.
Без лишнего пафоса.
Как вскрытие:
чётко, холодно,
и пациенту уже всё равно.

Циник не врёт -
он просто вырезает
всё, что не проходит по критерию
"можно измерить линейкой".

Но вот в чём подвох:

он режет так долго,
что в итоге
остаётся только стол,
инструменты
и идеально стерильная пустота.

И он стоит над ней,
довольный, как бог патологоанатомии,
и говорит:
"ну вот, я же говорил - внутри ничего нет".

А ничего нет,
потому что ты всё выкинул, гений.

Ты вычел надежду
как погрешность,
веру - как баг,
нежность - как маркетинговый трюк.

Ты оказался прав.
Настолько прав,
что жить в этой правоте
стало невозможно.

Цинизм -
это не взгляд на реальность.

Это способ
не участвовать.

Не рисковать.
Не привязываться.
Не проигрывать.

Просто стоять в стороне
с умным лицом,
пока жизнь, как идиотка,
опять влюбляется,
горит,
и почему-то
не спрашивает разрешения у логики.

И знаешь,
самое смешное?

Даже циник
иногда ночью
на автомате тянется
к тому,
что днём
называет иллюзией.

И в этот момент
его теория трескается
как стекло,
в которое вдруг
постучали изнутри.

​В черепе, рой растревоженных ос,
Списки задач, как змеиный клубок.
Дух Суеты задаёт свой вопрос:
"Где ты профукал вчерашний рывок?"
​Таймер на пульсе, дедлайны горят,
Завтрак остыл, не успев подгореть.
Ты - гладиатор, чей вечный наряд:
В триста вкладок одновременно смотреть.
​Мечешься тенью в неоновом сне,
Ищешь портал, где застыли часы.
Но Дух Суеты шепчет: "Истина - вне,
Сделай ещё... для своей полосы".
​Кружка пуста. Телефон на нуле.
В планах - покой (через тысячу лет).
Ты - лишь искра на холодной золе,
В спешке забывшая выключить свет

Усатый Премьер (Иллюзия Смысла):
В парадном мундире, залез на гиппокамп,
Диктует указы: "Купи этот хлам!"
"Влюбись в симулякр!", "Начни жизнь с нуля!"
(А сам под диваном грызёт удила).
​Танцор Паранойи (Щит Ожидания):
Чечётку бьёт лапками: цок-цок-цок.
"А вдруг ты не выключил в кухне ток?"
"А вдруг та улыбка портал в пустоту?"
Он кормит твою изнутри немоту.
​Поэт Депрессухи (Туманный Пророк):
Забился в извилину, в пыльный угол.
Рифмует "тлен" и "социальный гулаг".
Зачем
Он шепчет: " тебе этот поход?
В конце всё равно энтропия сожрёт".

В стекле трещит пенсне кривое,
На пьяных улицах Москвы
Восстало чудо чудное
Маэстро гнусной синевы.
Пиджак в клетку , маскировка,
Усишки стрелки на часах.
Его козырная уловка,
Посеять в душах липкий страх.
"Пардон, мерси, сию минуту!"
И в воздухе застыл обман.
Он вяжет логику в валюту
И прячет истину в карман.
Регент, чья песня , звон металла,
Шутник с холодными глазами.
Когда луна над бездной встала,
Он скинул маску вместе с нами.
Там, в темноте, за гранью смеха,
Где кони скачут по мирам,
Сменила клетку сталь доспеха
И рыцарь скачет к облакам.


P.S. Тем кто узнал образ отдельный респект. :)

Он не сложил крыла
Они повисли сами,
Как будто парус в штиль.
Забиты перья пеплом и углями,
А в нимб впиталась пыль.
Он не на глядит грешников с укором,
Ему плевать, кто праведник, кто тать.
Он сыт по горло вечным приговором:
Смотреть на дно и павших поднимать.
В его глазницах , выцветшее небо,
Где звёзды догорели добела.
Он жаждет лишь куска земного хлеба
И чтобы Тень его к себе приняла.
Он сел на парапет, окурок бросил вниз,
Где копошится суетная мгла.
"Смирение" теперь его девиз,
А не борьба Добра и Зла.
Архангел-бригадир пришлёт наряд в рассвет,
Опять нырять в бетонный неуют,
Там где надежды тают
Но Ангел спит. В нём больше Бога нет.
Лишь крылья... их в утиль не принимают

Мы - вспышка в глазницах разбитых витрин,
мы - вирус, сожравший святой протокол.
Из ржавых глубин и столичных руин
мы входим в зенит, пробивая свой пол.
​И если мы рухнем - то пеплом на рожь,
чернильной слезой на ладони глупцов.
Пусть каждый, кто чувствует легкую дрожь,
узнает в оскале рельеф наших слов.
​За гранью материи, в пульсе миров,
где время - лишь пыль на твоем рукаве,
мы снимем с реальности ветхий покров,
оставив лишь искры в пустой голове.

Здесь время застыло в осадке косого забора
Буквы с гранита стекли как дешевый грим
Никто не затеет здесь важного честного спора
Тут каждый в своем одиночестве неоспорим
​Ряды безымянных чей индекс потерян в архивах
В железных оградах похожих на клетки для снов
Здесь ветер играет в пустых пожелтевших извивах
Давно позабытых в землю вросших основ
​Ангелы в гипсе безрукие жертвы обстрела
Слепыми зрачками сверлят облачную муть
Земля принимает любое уставшее тело
Но вряд ли способна хоть кого-то вернуть
​Визг ржавой петли как последний аккорд панихиды
В бурьяне сопит ненасытная жирная тишь
Здесь боги забыли свои вековые обиды
И ты перед этой воронкой так жалко стоишь
​Не ищи здесь корней тут лишь почва набитая хламом
Где вечность и память сошлись в рукопашной ничьей
Твой пафос у входа окажется форменным спамом
Ненужным обрывком из чьих то чужих очередей
​Хозяин погоста не выйдет с ключами к обеду
Сорняк доедает остатки имен и надежд
Мы все здесь подпишем одну и ту же победу
Крах смысла под грузом истлевших ненужных одежд
​Так что не шепчи тишина здесь имеет патроны
Спиною почувствуй как космос в затылок сквозит
Мы просто на время сошедшие с рельс вагоны
А этот пустырь наш финальный глухой депозит

Наверно, мы это брак в генерации серого шума,
Забытый скрипт в коде, который писал дурак.
Нас выплюнул город из тесного, пыльного чрева
В коробки, где вместо иконы висит битый мак.
Здесь боги не сходят, у них заблокирован трафик,
И ангелы в пробках на кольцах сжигают крыла.
В витринах, из лиц бутафорских кривой графический график,
И совесть в ломбард за копейки вчера отошла.
Твой вещий зев, зацементирован ложью и матом,
А сердце, лишь помпа, качающая мазут.
Мы ищем друг друга по картам, по сбитым координатам,
Но в точках соприкосновения только редут.
Смотри: Каракас, Кострома одинаково глухи,
Визжит шестерня, обрезая секундам хвосты.
Мы просто в бетонных сотах застывшие мухи,
В надежде, что кто-то снаружи наводит мосты.
Но мост не достроен. Прораб улетел на Багамы,
Оставив нам море из черной, горючей слюны.
Мы пьем этот деготь, жуем свои старые драмы,
Где в каждой — оскал наступающей с тыла Луны.
Не жди, что хозяин горниц раздаст нам ключи и медали,
Его самого укачала в углу пустота.
Мы в этой игре слишком много и честно страдали,
Чтоб верить, что смерть это чистая совесть листа.
Так что не рискуй, не тянись к раскаленной лебедке,
Тут"спасать" это значит быстрее нажать на курок.
Мы вместе, как куклы в промокшей и ржавой лодке,
И вместо причастия, пыльный, сухой песок.
Люби, если хочешь. Целуй в онемевшую шею,
Пока не погасла последняя искра в порту.
Но помни: ты просто стоишь перед этой траншеей,
Сжимая немую, последнюю правду во рту.

Я полз по жизни форменным бревном,
Шлифуя задом дюны и барханы.
Мой вещий зев, залитый дешевым вином,
Зиял в пустоты, как сквозные раны.
​Ни серафим не встрял, ни херувим,
Никто не лез мне в душу с острой сталью.
Я был один облезл и нелюдим,
Набит до горла пыльной пасторалью.
​Но глас раздался (видимо, за неуплату):
"Вставай, придурок, хватит греть песок!
Твой дар Бояна, к черту и в заплату,
Иди и сделай хоть один бросок".
​И я восстал. Исчезли миражи,
Захлопнул пасть, чтоб не надуло скуку.
В миру всё те же лица и ножи,
И ласточки, летящие на муку.
​Здесь в окнах рубят в козью морду и буру,
Считая пульс у времени-калеки.
Врачи по старой схеме врут в жару,
Что мы не хлам, а люди-человеки.
​Остановись, мгновение! Ты шлам.
Визг шестеренок глушит наши стоны.
Пока болезнь не выдали телам,
Пой громче, чтоб не слышать похороны.
​Восстань и внемли, смысла нет ни в чем,
Свет взаперти, и ключ давно утерян.
Но ты неси свой мир, гори огнём,
Пока твой бред хоть кем-то не измерен.

Наверно, мы уже мертвы наполовину,
Раз учимся дышать в густом "потом".
Ты смотришь в пустоту, а видишь спину
Того, кто не вошёл в твой сонный дом.
​Наверно, Бог устал от наших просьб и жалоб,
Смахнул нас, как окурки, с чертежа.
И сердце, что когда-то бешено дрожало,
Теперь лишь ржавая деталь из багажа.
​Наверно, истина не в слове, а в зазоре
Между "хочу обнять" и "не звони".
Мы тонем в мелком, пресном, сером море,
Считая за маяк случайные огни.
​Наверно, в этом и зарыта злая шутка:
Ждать знака там, где выжжена земля.
И жизнь всего лишь тесная маршрутка
От "может быть" до вечного "нельзя".

​В прихожей вечности, на сером постаменте,
Сложив ладошки на бесформенный живот,
Застыл кусок мечты в неловком вот, моменте
Он не спешит. Он знает: всё придёт.
​Глаза-маслины смотрят в бездну бытия,
Где дедлайны дохнут, как мухи в янтаре.
Его религия проста, как чешуя:
"Я подожду. Возможно, в октябре".
​Он аватар твоих несбывшихся надежд,
Тюленя помесь с грустным мудрецом.
Пока кипит безумный мир невежд,
Он светит им... морщинистым лицом.
​Не ждёт курьера, пенсию иль чуда
Он ждёт саму концепцию конца.
И если ты решишь уйти отсюда,
Он сохранит черты и твоего лица.

​В мире, где логика - хрупкий лед,
Там, где случайность вершит полет,
Вышел из Бездны (она же - диван)
Черный, как уголь, ночной капитан.
​Он не просто зверек, он - Артефакт "Око Ночи",
Видит то, что ты спрятать в подкорке захочешь.
Шерсть - это бархат, расшитый грехами,
Он управляет твоими снами.
​
​Он не приносит беду - он её предвкушает,
Смотрит, как глупость твой мир разрушает.
Если он перейдет твой маршрут роковой -
Значит, ты просто... идешь не домой.
​Он - сажа в камине, он - тень под кроватью,
Он выше проклятий и выше симпатий.
Когда он мурчит - это вибрирует Квантовое Поле,
Требуя жертву (паштет) в добровольной неволе.

Краткий справочник по эксплуатации Тьмы:
​Заклинание "Тыгыдык в 3:00": Массовое оглушение в радиусе квартиры. Игнорирует броню "Беруши".
​Иллюзия "Пустая миска": Оптический обман, заставляющий кожаного раба бежать в магазин, даже если дно миски еще не показалось.
​Пассивка "Анти-Удача": Работает только на тех, чья вера в приметы сильнее здравого смысла. Наш Кот просто делает дебафф на их критическое мышление.

В пыльном углу, где ветошь и тлен,
Кто-то распутал узлы на костях.
Шёпот скользит вдоль чешуйчатых стен,
Словно непрошеный, склизкий гость.
​Там, где застыла тяжёлая нефть,
В трещине пола забился пульс.
Это не жизнь, но уже и не смерть,
Сладкий на запах и едкий на вкус.
​Смотрит из щели не глаз, а провал,
Тянет бесформенный, тонкий жгут.
Ты ведь об этом так долго гадал?
Те, кто дождались, уже не бегут.
​Мягко коснётся ладони беда,
Вскроется вакуум в центре груди.
Это не лечится. Это,
всегда.
Просто поближе теперь подойди.

Город жевал себя, как старую жвачку,
небо зависло багом над серой иконкой,
люди шли мимо - у каждого в глазах
открыта вкладка «смысл», но вечный крах.

Я искал тебя в шуме дешёвых витрин,
в отражениях лиц, где никто не один -
потому что внутри у всех кто-то чужой
ставит лайки тоске и зовёт это «мной».

Сигаретный дым - это просто эффект,
эмуляция боли в системе «человек».
Нас учили любить, но забыли сказать,
что любовь - это вирус, который нельзя
ни понять, ни стереть, ни загрузить вновь,
если файл повреждён под названием «любовь».

И я шёл сквозь себя, как сквозь чёрный тоннель,
где на стенах реклама: «поверь и купи апрель».
Но апрель не пришёл - он завис на нуле,
как и я в этой странной, сломанной игре.

Ты была как мираж в коде вечной зимы,
как ошибка системы: «слишком много тьмы».
Я пытался исправить - но понял в итоге:
в этом мире баги и есть его боги.

И теперь я стою на краю пустоты,
где кончаются мысли и гаснут мечты,
и тихо шепчу, как последний запрос:
«если это игра - пусть уже будет сброс…

В доспехах стальных — ни грамма сомненья,
Лишь шепот незримых, святых голосов.
Она - воплощенье небесного мщенья,
Ключ от железных, столетних оков.
Знамя взлетает над прахом Орлеана,
Смерть отступает, завидев клинок.
В ее волосах - запах сена и тумана,
В ее глазах Божий, яростный рок.
Но короли это мелкие бесы,
Им преданность стоит дешевле вина.
В игре политических, грязных интересов
Дева осталась одна....
Руанское небо затянуто гарью,
Дрова сухие подарок судей.
Святость смешали с коварною тварью,
Чтобы толпе было чуть веселей.
Пламя лизало нагие ступни,
«Иисус!» - прошептал обугленный рот.
И мир погрузился в привычные будни,
Пока инквизитор считал свой доход.

Он помнит пыль дорог и крики древних рынков,
И вкус вина, что скисло тыщу лет назад.
История для него - лишь смена декораций и ботинок,
И каждый новый век - всё тот же маскарад.
​Смерть ходит рядом, косит всех без разбора:
Царей, шутов, титанов и блудниц.
А он стоит - живой укор, мишень для взора,
Листая вечность в хаосе страниц.
​Ни сна, ни дома, ни покоя, ни причала,
Лишь горизонт, манящий за собой.
Ему бы в землю, чтобы всё начать сначала,
Но рок велит: "Иди. Ты не обрел покой".
​Он видел Рим в огне и падение империй,
Он видел тех, кто мнил себя богами.
Теперь он - призрак в мире лицемерных суеверий,
Стирающий ландшафты сбитыми ногами.

​В печатне старой, где дрожат австрийские снега,
Явился Тот, чье имя - просто цифра.
Он не боится ни чертей, ни бога,
Он - мастер сна и запертого шифра.
​"Сорок Четвертый - юноша без тени и судьбы,
Печатник смыслов в типографии безумья.
Он превращает в пыль надежды и мольбы,
Стирая грани между явью и раздумьем.
​Мир - это сон. Гнилой, нелепый бред,
Где Бог - лишь мысль, затерянная в вакууме.
Там нет добра и зла, там правды нет,
Лишь вечный мрак под звездными колпаками.
​Ты - мысль. Ты - вспышка. Ты - ничто и всё.
Твой бог - бродяга, твой финал - забвенье.
И колесо сансары больше не спасет,
Когда поймёшь: ты сам - свое виденье.

​Стучит по камням одинокий костыль,
И звон колокольчика режет туман.
Твой путь - это пепел, твой завтрак - лишь пыль,
Ты самый честный в стране горожан.
​Под белым холстом чешуя и распад,
Лицо как заброшенный, выцветший храм.
Ты изгнан из рая, ты не принят в ад,
И мир твой поделен теперь пополам.
​"Нечист!" - воет ветер в пролётах моста,
"Нечист!" - шепчут в спину святоши в толпе.
Но в этой болезни твоя чистота:
Ты видишь их души в их жалкой борьбе.
​Тебе не нужны ни венцы, ни мечи,
Твой трон - на обочине, в серой тени.
Пока город спит в золочёной парче,
Ты, совесть, которую люди кляли.
​Сквозь прорези маски - сияние звёзд,
Они не боятся коснуться тебя.
Ты выше, чем самый высокий погост,
Живой, но за гранью бытия.

​Сквозь щели плит струится вечный яд,
В кубках - не вино, а горечь истин.
Принц Датский ловит чей-то мертвый взгляд
В летящем золоте осенних листьев.
​На парапете - полночь и металл,
Отец идет, не задевая тени.
Тот, кто когда-то этот мир держал,
Теперь склонил прозрачные колени.
​"Быть или не быть?" - вопрос застыл во льду,
Слова - как стрелы в тишине чертога.
Он ищет правду в собственном аду,
Где до безумья - малая дорога.
​В руках - не меч, а череп старого шута,
Улыбка кости - зеркало судьбы.
Вокруг - предательство и немота,
И ровный гул кладбищенской ходьбы.
​Офелия плывет среди кувшинок,
А он плетет из мести свой венец.
В театре масок, в грохоте поединка
Лишь тишина - единственный конец.

Твой трон из ила, скипетр - тростник,
Теченьем спутаны тугие косы.
И месяц, что к лицу приник,
Целует льдом, не задавав вопросы.
Река баюкает, как колыбель,
В наряде свадебном из пены белой.
Здесь каждый омут - мягкая постель,
Для твоего изысканного тела.
В зрачках застыла призрачная высь,
Где звезды тонут, как осколки мифа.
Все те, кто в омут этот забрели,
Не вырвутся из водяного плена
Лишь лилии цветут в твоих руках,
Как символ чистоты и вечной тайны.
Твой образ навевает легкий страх,
Но этот страх - причудливый, случайный.
Спи, дева вод, в объятиях глубин,
Где нет предательства, и нет печали.
Ты стала частью рек и их стремнин,
Которые тебя оберегали.

​В полночном котле закипает эфир,
Ткач судеб запутался в нитях.
Я бросила в пламя разрушенный мир,
В надежде на искру событий.
​Сквозь кружево черное падает свет
Луны, ослепленной грехами.
В гербарии сохнет забытый обет,
Зажатый стальными томами.
​На пальцах не сажа, зола из пустот,
В зрачках, зазеркалья теснина.
Там время замедлило бешеный ход,
Где пахнет полынью и тиной.
​Я шью этот вечер иглой из кости,
Вшивая в реальность виденья.
Шепчу пустоте: «Ни за что не прости
Мое колдовское рожденье».
​Когда захлебнется рассветный туман
И тени в углах разобьются,
Останется только пустой доппельгангер
И кровь на фарфоровом блюдце.
----------------

Пояснение: В традиционном фольклоре доппельгангер это призрачный двойник живого человека.
Иногда это вестник смерти.

Не спрашивай Русь, почему она терпит обиды,
В молчании камня сокрыта великая мощь.
За тенями злыми, что строят на души виды,
Прорежется свет, пробивая свинцовую ночь.
Мы сами - тот звон, что в груди колоколом бьется,
Мы те, кто не предал, когда опускался туман.
Пусть враг над бессильем сегодня безумно смеется -
Не сломлен лишь тот, кто не верит в красивый обман.
Молись о тепле, но храни в себе холод металла,
Чтоб выстоять там, где другие свернули с пути.
Нам выпало время, какого еще не бывало,
Но нам суждено это пламя сквозь тьму пронести.,

Рыжая девочка Тоня
О друге давно мечтала.
Смотрела, как вечер тонет
В седых камышах у причала.
Она приносила печенье
И ставила блюдце с чаем
Для той, что кралась по стёжке,
Себя ни за что не выдавая.
Придумала: "Будет синий.
Как лёд под весенним солнцем".
И небо казалось пустым им,
Глядящим в её оконце.
Она с ней делила тени,
Шептала в пустые ладони,
И грела свои колени
О бок прозрачной пони.
Но речка текла всё тише,
Мальки уходили в глубины.
И Тоня боялась услышать,
Что мир её - только из глины.
Что нет ни копыт, ни гривы,
Лишь отблеск на глади зеркальной...
И в этом была, несчастливой,
Вся правда её - реали.
Она уходила с пляжа,
Подмышкой зажав сандали.
И след её - тонкий, бумажный -
Стирался вечерней дымкой.
Лишь эхо над сонной водою,
Где берег в тумане тонет:
Рыжая девочка Тоня
Ищет синею пони.

Продолжение

…кто-то открыл глаза.

Это был не Пух. И не лес. И даже не то, что могло бы назвать себя «кем-то», если бы в этом была необходимость. Но необходимость отпала вместе с последней банкой.

— Ты как? — спросил голос. Теперь он звучал ближе. Или, точнее, внутреннее.

— Не знаю, — ответил тот, кто был Пухом. — Меня нет, а голод остался.

— Это не голод, — сказал голос. — Это привычка искать ответ в форме мёда. Привычка не исчезает вместе с персонажем. Она переходит на уровень выше.

— А что выше?

— Тишина.

— Но я слышу тебя.

— Ты слышишь не меня. Ты слышишь разницу между тем, что было, и тем, что есть. Эта разница и есть я.

— Ты — Пустота?

— Я — то, что позволяет Пустоте быть Пустотой. Если хочешь, называй это «Кристофер Робин». Только без биографии.

Пух-которого-уже-не-было лежал в этом отсутствии и вдруг понял одну вещь, которую раньше не мог понять, потому что для неё не было банки.

— Мёд… — медленно произнес он. — Мёд был не наградой. Мёд был защитой от этого момента.

— Да.

— А если я сейчас захочу вернуться?

— Вернуться всегда можно, — сказал голос. — Лес стоит. Пятачок снова станет функцией страха, Иа — функцией депрессии, Кролик — функцией контроля. Ты снова будешь есть мёд и думать, что это и есть жизнь.

— Но это же неправда.

— А ты хотел правды? — голос почти улыбнулся. — Правда — это когда ты стоишь у дупла и понимаешь, что внутри ничего нет. И это «ничего» — единственное, что никогда не кончается. Мёд кончается. «Ничего» — нет.

Бывший Пух помолчал.

— Знаешь, — сказал он наконец, — кажется, я всё-таки хочу мёда.

— Понимаю, — ответил голос. — Тогда вставай. Лес уже собрали обратно.

И правда — вокруг снова появились деревья, воздух стал густым от запаха цветов, а где-то в кустах послышалось характерное сопение.

— Только, — добавил голос уже совсем тихо, на грани исчезновения, — теперь ты будешь знать. Даже когда ешь. И это знание будет иногда… слегка горчить.

Пух открыл глаза.

Под деревом стояла полная банка.

Он вздохнул, взял её, но почему-то не сразу открыл. Посмотрел на неё со стороны.

— Странный сегодня день, — сказал он никому.

И, чуть помедлив, всё-таки залез лапой внутрь.

Слишком тихо сегодня в груди -
как будто там кто-то ушёл, не прощаясь.
Не хлопнув дверью, не сказав «подожди»,
а просто… исчез, растворяясь.
И вроде бы всё на местах -
и небо всё так же висит над домами,
и чай остывает в моих руках,
но что-то сломалось… меж нами.
Не крик - а какая-то вязкая боль,
что давит, но не выпускает.
Как будто ты держишь в ладонях огонь,
который уже не сжигает.
Он просто горит… еле-еле,
как память о чём-то живом.
И свет его - мягкий, почти акварельный,
стекает по венам теплом.
И плакать не хочется - странно, да?
Как будто слезам нет дороги.
Они превращаются в свет иногда
и тихо уходят под ноги.
Ты смотришь - и вроде бы легче дышать,
и сердце не рвётся на части…
Но где-то внутри продолжает звучать
эхо утраченного счастья.
И в этом есть что-то… почти как покой,
почти как прощение с болью.
Когда ты не борешься больше с тоской,
а просто… становишься ею.

В лесу пахло медом и чем-то ещё — как будто философией, которую забыли закрыть крышкой.
Пух стоял у дупла и смотрел внутрь.
Там была пустота.
Не та уютная, куда можно положить лапу и достать мёд.
А такая, которая смотрит на тебя в ответ.
— Странно, — сказал Пух. — Обычно здесь что-то есть.
— Обычно и ты был чем-то, — ответил голос.
Пух обернулся, но никого не увидел. Лес вообще стал подозрительно экономить на декорациях. Как будто бюджет реальности урезали.
— Кто здесь? — спросил он, чувствуя, как в голове появляется сквозняк.
— Это ты, — сказал голос. — Только без мёда.
Пух задумался. Это было сложно, потому что раньше думать приходилось редко — в основном между банкой и следующей банкой.
— Если я без мёда… — медленно произнес он, — тогда кто я?
— Хороший вопрос, — сказал голос. — Наконец-то ты начал игру.
Пух сел. Сел тяжело, как будто под ним не земля, а смысл.
— А где все? Пятачок? Иа? Кролик со своей паранойей?
— Их никогда не было, — ответил голос. — Это были функции. Удобные конструкции, чтобы ты не заметил главного.
— Чего?
— Того, что ты — персонаж.
Пух посмотрел на свои лапы. Они выглядели подозрительно концептуальными.
— Но я же ем мёд, — попытался возразить он.
— Ты не ешь мёд. Ты симулируешь процесс потребления удовольствия. Мёд — это просто интерфейс.
— Тогда… — Пух сглотнул, — почему я всё равно голодный?
Голос замолчал на секунду. Как будто улыбнулся.
— Потому что ты ищешь не мёд.
— А что?
— Выход.
В этот момент дупло за спиной Пуха стало расширяться. Не физически — смыслово. Как будто кто-то увеличил масштаб пустоты.
Пух заглянул внутрь и увидел там себя.
Только без формы.
Без имени.
Без «Пуха».
— Это… я? — спросил он.
— Это ты до того, как тебе дали задачу «любить мёд», — сказал голос.
— И что теперь?
— Теперь у тебя два варианта, — спокойно ответил голос. — Либо ты продолжаешь играть в медвежонка с дефицитом банок…
Пауза.
— Либо умираешь.
Пух задумался. Это было уже не просто думание. Это был краш системы.
— А что значит «умираешь»?
— Это значит, что Пух должен исчезнуть. Как идея. Как привычка. Как иллюзия, что смысл — в следующей банке.
Пух посмотрел на лес.
Лес начал распадаться на пиксели.
Пятачок мелькнул где-то сбоку и растворился, как уведомление, на которое никто не нажал.
— А больно будет? — тихо спросил Пух.
— Только если будешь держаться.
Пух сел у края дупла.
Положил лапу внутрь.
Там не было мёда.
Но было что-то честнее.
Он закрыл глаза.
— Ладно, — сказал он. — Попробуем без меня.
И сделал шаг.
Лес исчез.
Осталась только тишина.
А потом…
кто-то открыл глаза.

Ещё один день, как стоптанная подошва,
Впечатал в бетон пустоту своих серых часов.
Мы здесь - декорации, спящие в липкой ветоши,
где смысл - лишь эхо сорвавшихся снов.
​Солнце - окурок, тускло дымящий над крышей,
Пытается выжечь прореху в густой пустоте.
Ты просишь ответа? Но небо становится тише,
Забыв, что когда-то светилось в твоём забытье.
​Шестерни крутятся, смазаны пылью и желчью,
Мы - муравьи, что строят свой склеп из костей.
Это не драма. Механика, ставшая фальшью,
В бесконечной череде, пустых площадей.
​Дни - как гири, и каждый - тяжелая ноша,
Мы тянем их в гору, чтоб сбросить в конце, как балласт.
А истина? - случайная искра,
Мы ищим ответ...
Но, кто его даст?
Еше один день
Начало...
Он еще не прошел
Ответы? Не знаю ...
Я их пока не нашел.
;)

Любишь - значит, ходишь босым
По стеклу чужих сомнений.
Веришь будто мир простым
Станет вдруг от откровений.
Любишь значит, каждый день
Выбирать её упрямо.
Даже если в сердце тень,
Даже если боль - программа.
Любишь - значит, быть живым.
Не красивым - настоящим.
С пульсом рваным, но своим.
Светом тихим. Не кричащим.
И когда весь мир - вразнос,
И когда внутри - тревога,
Любишь - это не вопрос.
Это путь. И нет другого.

Я просыпаюсь - город орёт в лицо,
Асфальт под кожей, как наждак.
Небо - бетон, без титров и концов,
И каждый шаг - как первый рваный трак.
В кармане - ноль.
В груди - гроза.
В башке - разбитый метроном.
Мне говорили: "Сбавь газа".
А я живу на "напролом".
Пусть жизнь кидает через бедро,
Пусть скалит зубы и хохочет в спину,
Я выйду в ночь - и будет светло
От искр, что выбью из рутины.
Мне не нужны чужие схемы,
Я сам себе и яд, и антидот.
Плевать, что мир трещит по швам системы -
Я тот, кто треск переведёт в аккорд.
Если падать - то с грохотом,
Если любить - то до хрипа в груди.
Мы не из тех, кто шёпотом
Просит у неба "пощади".
Настроение - рёв мотора.
Настроение - рваный ритм.
Я не герой.
Я просто тот, кто
Не согласился жить "по ним".

Не грусти. Да, бывает паршиво.
Да, бывает - хоть вой на Луну.
Но внутри у тебя ещё живо
То упрямство, что держит волну.
Пусть сегодня всё валится к черту,
И асфальт слишком близко к лицу,
Завтра ты снова зайдёшь на орбиту,
С наглой лыбой наперекор концу.
Не грусти. Мир не сахар, не пряник,
Но и не камера строгих времён.
Он скорее безумный механик,
Что чинит нас ломая проём.
И пока в тебе тлеет искра,
Пока сердце упрямо стучит -
Даже в самой густой темноте
Что-то светлое в нас говорит...

и воздух пахнет пустотой,
там ходят старые тревоги...
как псы, что ищут путь домой.

Где обрываются дороги,
где нет изведеных путей
Идём не зная броду
Года меняя
На череду
Из тщетных дней.

И я устал , от этих всех спектаклей,
Где мой голос чужой голосок,
Где в свете заброшенных факелов
Тень пляшет, обретая урок.

Не верю ни снам, ни предвестьям,
Ни спасенью в чужих именах,
Только в то , что в минуту безвестья
сердце знает, где страх, где размах.

Пусть не будет ни света, ни чуда,
Ни ответа на вечный вопрос,
Я остаюсь. Как и прежде. Где
Мой приют из потерь и угроз.

А когда свет, потухнет,
И отхлынет бардак как прибой,
Я скажу: "Написалось, как нужно.
Без суда...
Но зато мной ".
=^_^=

А! пройден урок.
Не впрок...
Проморгал счастье
В череде мгновений.
Грустно сыплет
Из задницы песок
И полно сердце
Горьких сожалений.

Тишина , как свист в разломе,
сердце - камень. В нём - пустырь.
Всё, что знал, рассыпал в бреде,
где забыл, зачем был мир.

Свет - не свет, а пыль из трещин,
вкус безумья - вместо снов.
Время тупо, бесконечно
грызет нервы до основ.

Смысл исдох. Остались звуки -
в них ни бога, ни чертей.
Пальцы ищут пульс на муке
Глухих тем, пустых дней.

Сон и явь слились, как венны,
и течёт во мне стекло.
Где-то плачет разум пленный,
понимая - всё прошло.

Но - не больно. Только ровно.
Только шепот: "Отпусти".
Мир разбит, но как условно...
Кто-то дышит - может, ты.

Ветер свистит - саксофон хриплый,
В переулках - туманный блюз.
Город пьёт свет витрин, как виски,
шепчет ночь: "Не надо слёз".

Я тоже часть этой медной осени,
Сердце - контрабас в две струны.
Соло одиночества длится дольше,
Но звучит красиво... С привкусом тишины.

Пусть грусть пройдёт, как аккорд на выдохе,
Пусть растворится в грезах и снах.
Осенний блюз - не боль, а нежность,
Что живёт в любимых глазах.

Почти терпимо.
Дышу и уже герой.
Но кто-то щёлкнул рубильник мира
И сказал: "Теперь ты живой".
Свет пробивался, но бил навылет,
Не грел , слепил глаза.
ночь легла, как мокрый намордник,
И назад --- нельзя.
И ночь, как свидетель,
Что всё это -- не сон.
И звёзды жмут,
Изнутри, в унисон.
И воздух горчит, как расплавленный страх —
Ни вдохнуть, ни шагнуть.
Каждый шаг точно подпись кровью
Под фразой "продолжить путь".
А куда идти?
Ну конечно вперёд.
Туда, где нет указателей.
Бог молчит. Бог занят. Бог ждёт,
Проверяет на вшивость старательно.

Сдвиг координат.
Жизнь словно короткий замах.
Мы плюём через левое плечо
И идём, матерясь, впотьмах.
.
Пусть кровь доказательство, что ты жив,
Пусть боль как внутренний свет.
Мы не знали дороги, но шли по ней,
Потому что назад возврата нет.
И если спросят потом: "Ну как?" --
Ты усмехнёшься криво:
«Был морок. Был страх.
И был шаг.
Неизбежный как грядущие дни
Мы пройдём.
Даже если не выйдем.
Мы пройдём ,
потому что
пошли.

На башнях — ветер, как орган,
Поёт химерам утренний хорал.
Солнце, хищно и богемно,
и камень от глупости людской
Устал...

Они глядят, зевая ,
На суету людских грехов,
смеются — громко, странно,
Как будто вечность шутит вновь.

Да, ночь была — с дождём, с грозою,
Да, небо хмуро, в душе — пожар.
И свет, как кровь,
Течёт по шпилям,
как будто людям божий дар.

Проснись, пока тьма не успела присесть,
Пока смерть не достала помаду.
Ты — искра, что рвёт пустоту на
Британский крест
раздумий долгих не надо.

Мир — тлен, но ты — не из тлена персть,
Ты — вирус жизни в антивирусе сна.
Ты — свет, который жрёт погость,
Чтоб мёртвые вспомнили, что весна.

Ты — гром, когда все молчат.
Ты — ток, что пробьёт саркофаг.
Ты — смех, что прёт напролом сквозь ад,
И чёрту в лицо говорит: "Ну чё, слабо, враг?"

Так живи.
Не потому что надо --
а потому что можешь...
И даже если не веришь --
всё равно дыши.
Потому что ад -- снаружи,
а рай он внутри души.

Алло. Это я.
Твой разбойник из прошлого,
наверно забыла...
Но, я украл немного нежности.
Из того что когда то
было.

Ты там, где липы шепчут ошибки,
Но видимо этого мало...
я здесь грущу один...
Как репейник
Там где нет сигнала.

Любовь под липами,
не чувство -- вирус.
Лезет в голову, шифрует нейроны,
заставляет улыбннуться,
Даже если внутри
SIM карта
не в зоне приема...

Ты хочешь уйти,
но не берёшь меня с собой.
Я, завис
в буфере “может быть”.
Ты нажала “выйти”,
а я всё ещё в чате.

Твоё лицо, фантом из кэша.
Твои глаза, системный баг, реально...
и что бы хоть что то болело
Не чиню
Специально...

А липы цветут,
пахнут забвением и медом.
Смеются надо мной,
я цепляюсь за веру
Но, ещё один пользователь любви
потерял доступ к серверу.

Всё расставил по ячейкам ада:
Боль, шепот ветра, вина.
Вот, тень от человека, что когда-то
Смотрел на свет, но выпил жизнь до дна .

Всё пронумерил. Даже пыль в углу.
Она — под номером "семнадцать с маразмом".
Чувствую, как хрустит в мозгу,
крик, зажатый спазмом.

Чувствую всех. Их -- слишком много.
Я слышу, как птенец теряет мать.
Я помню... Всё до точки...
Дыханье тьмы холодит
Висок опять.

И рисую. Системно. До дрожи.
Каталогирую нежность по слоям.
Слёзы, на ресницах прохожих,
грех, что струит по венам ветвям.

Я как архивариус бури и боли,
Папки с чувствами в ящики кладу.
Не дай бог, забуду что-то из боли —
Всё рухнет. Вселенную
В одно не сведу.

С неба льёт ртутная жалость,
ветер треплет чужое бельё...
Я фиксирую усталость,
Я плачу...
в папке
Под грифом
"моё"...

Ушло...
Сделать многое
Смог бы...
Но рутина пошлых
Дней
Шептала
свои догмы.
Ушло мгновение
Оставив лишь
Намек.
Не подумал.
Не успел,
Не смог,
На обрыве жизни,
устало.
Подвожу как черту
итог.
Не удержал,
не простил,
не сберег,
обрывки
радостных
мгновений...
И сердце усталое,
горьких
Полно сожелений...